Сергея Прокофьева

Великий русский композитор Сергей Сергеевич Прокофьев прожил удивительную жизнь, а можно сказать, целых три жизни: первую – в царской России, вторую – где-то между Страной Советов, Европой и Америкой, ну а третью – в СССР. Он был свидетелем крушения империи, крушения судеб и карьер своих коллег, но его главным образом интересовала своя карьера, своя жизнь, по которой он шел довольно легко и удачливо. А солнце, которое он так любил, будучи уроженцем жаркого юга России, ему частенько улыбалось и помогало. Об этом удивительном и многогранном человеке наш рассказ.

Три жизни

Нашего героя, Сергея Сергеевича Прокофьева, называли «солнечным гением». Виной тому был его особый, «лёгкий» характер. Само небесное светило ему открыто благоволило. И первый солнечный знак – само место рождения композитора. Это имение Сонцовка к западу от Донецка. А вот дата рождения спорна – сам композитор считал, что это 11 апреля (23 по новому стилю), но в метрических книгах и в документах значится 15 апреля (27 по новому стилю). В любом случае, в апреле 1891 года на свет появился будущий гений Серёжа Прокофьев.

Это «назначение» станет судьбоносным не только в жизни отца композитора, но и в жизни их семьи в целом. Возможно даже, что именно условия, в которых жил юный гений, и станут определяющим в формировании его характера.

Имелись и трагические обстоятельства, которые повлияли на воспитание композитора. До него у супругов родилось две дочки, но они умерли во младенчестве (одна – в два года, другая не дожила и до года), после Сергея других детей у них уже не родилось. Поэтому вся любовь Сергея Алексеевича и Марии Григорьевны была направлена на единственного и долгожданного ребенка. Выросший в достатке, любви и заботе, Прокофьев не раз говорил, что ему всегда везёт, он был невероятным оптимистом, был уверен, что дальше будет только лучше. Это отчётливо слышно и в его музыке.

И тут речь пойдёт о делах материальных, ведь не будь у семьи достаточных средств, их сын в условиях Российской империи не смог бы беспечно учиться в Санкт-Петербургской консерватории и полностью отдаваться творчеству. Под управлением Сергея Алексеевича было огромное хозяйство: черепичный, кирпичный, маслобойный, пивоваренный и конный заводы, паровая мельница, кузница, меховая мастерская и так далее... Что говорить о бескрайних чернозёмных полях, для обработки которых использовался не только скот, но и высокотехнологичные на тот момент американские тракторы. Не только ученость Сергея Алексеевича (он все-таки был агрономом), но и невероятная предприимчивость, позволили имению Сонцовка стать супер-прибыльным. Многое из вышеперечисленного было построено и организовано именно Сергеем Алексеевичем, до него имение находилось в весьма запущенном состоянии.

В награду за свои труды управляющий Сергей Алексеевич получал 1200 рублей в год плюс 20% от годовой прибыли имения. Благодаря нововведениям Прокофьева-старшего, эта прибыль составляла от 40 до 60 тысяч рублей ежегодно. Это были очень большие деньги. Чтобы более-менее представить те цены в современных рублях, надо умножать их примерно на тысячу. Таким образом, годовая зарплата Сергея Алексеевича 9,2 – 13,2 млн руб., значит примерно 760 тыс. – 1,1 млн руб. в месяц! И ещё одно важное дополнение к финансовой стороне. Владелец всего этого богатства Дмитрий Сонцов в своё имение не приезжал. Прокофьевы поэтому жили в барском доме на правах хозяев, так что детство будущий композитор провел, как барчук со всеми барскими атрибутами: няни, гувернантки, домашнее (индивидуальное!) образование, детские спектакли в домашнем театре летними вечерами, долгие прогулки по аллеям к речке и т.д. Прокофьев-отец вёл хозяйство умело, работникам платил справедливо, так что отношение местных к их семье тоже было уважительным и почтительным.

Мать Сергея Сергеевича Мария Григорьевна Жидкова (1855 – 1924) происходила из семьи крепостных графа Шереметева, бабушка композитора была прислугой в доме Шереметевых. При этом воспитывалась Мария Григорьевна с сёстрами в Фонтанном доме Шереметевых, ее крёстным был граф Дмитрий Шереметев. Затем она окончила Первую Московскую гимназию. Кроме того, с детства ей был привит хороший вкус к живописи, музыке, архитектуре, т. к. она часто бывала в доме самих Шереметевых, а их род известен покровительством всем искусствам. Она хорошо играла на фортепиано, собственно, именно Мария Григорьевна и стала первым учителем музыки для маленького Серёжи. И в дальнейшем родственники по стороне матери стали большой частью жизни Прокофьева.

Отец композитора Сергей Алексеевич (1846 – 1910) происходил из московских купцов. Он рано осиротел – в 14 лет у него умерли оба родителя от холеры. Но слава богу, старшая сестра Надежда, уже вышедшая замуж, взяла заботу о нём и их младшем брате Петре на себя. Несмотря на такое трудное начало жизни, Сергей Алексеевич добился огромных успехов. Сперва он окончил Московское коммерческое училище, а потом поступил в Петровскую земледельческую и лесную академию, где познакомился и учился вместе с Дмитрием Дмитриевичем Сонцовым, наследником крупного коннозаводчика. Женившись на Марии Григорьевне в 1877-м, отец композитора приобретает небольшое имение под Смоленском (кое-какое наследство от отца ему досталось), но быстро убеждается в бесперспективности этой затеи. И тут ему поступает предложение от однокашника Дмитрия Сонцова стать управляющим в одном из его имений – в Сонцовке (как вы догадываетесь, название населенного пункта происходит от фамилии владельца). И уже с 1878-го года молодожены Прокофьевы прочно обосновались в жарких степях под Донецком.

Рождение солнца

Итак, первые годы жизни Сергея Сергеевича проходили в окружении любящих родителей. Пока отец занимался делами имения, которые поглощали почти всё его время, мама занималась организацией быта и воспитанием сына. К тому же Мария Григорьевна любила музицировать на фортепиано – бывая зимой в Москве (когда в имении было меньше дел), она всегда брала уроки игры, и, возвращаясь в Сонцовку, регулярно занималась музыкой. К ней часто присоединялся совсем ещё малолетний сын. Пока она играла произведения Бетховена или Шопена, он садился за инструмент справа от неё и поверх Бетховена или Шопена играл свои импровизации. Уже в пятилетнем возрасте по совету мамы он занялся музыкой более основательно, Серёжа регулярно стал сочинять первые законченные произведения, учить нотную грамоту и играть на рояле.

Следующей зимой (1901/02 годов) Прокофьевы снова выезжают из Сонцовки и в Петербург, и в Москву. Оперным театром поездка не ограничивается, маленького Серёжу показывают видному музыкальному педагогу, профессору Московской консерватории – Сергею Танееву (он преподавал у Рахманинова и Скрябина). Он сразу понял, что   у маленького Серёжи большой талант, и договорился с другим своим учеником Рейнгольдом Глиэром, чтобы тот приехал к Прокофьевым в Сонцовку и стал серьезно заниматься музыкой с их сыном. Всем стало очевидно, что за дело нужно браться основательно, маминых знаний уже не хватало.

Первое большое культурное событие – поездка с родителями в Москву зимой 1900/01 годов. Нашему герою всего лишь 9 лет. Он впервые увидел оперу и балет. В экономическом отношении Сонцовка нисколько не была захолустьем, как мы уже упоминали, но вот культурно, конечно же, она не шла ни в какое сравнение с древней столицей империи. Прокофьева настолько потрясло увиденное в театре, что по возвращении в Сонцовку, он задумывает написать свою оперу! Где же взять сюжет? Кто напишет либретто? Конечно же, сам Серёжа Прокофьев! Прототипами главных героев стали его друзья и он сам: Устинью (ее прототипом была подруга Стеня), которую хочет съесть злой Великан, спасают Егоров (её брат Егорка) и Сергеев (сам композитор). Опера получила название «Великан» и была исполнена летом 1901 года, разумеется, силами родных и близких композитора.

Летом 1902 года Глиэр приезжает в Сонцовку и быстро находит контакт с десятилетним мальчиком. Ему самому 27 лет. Конечно же, для старшего приятеля Серёжи он слишком взрослый, но разрыв уж точно меньше, чем с маститым профессором Танеевым. И все же молодому Глиэру не чужды мальчишеские проявления. Сам Прокофьев позже вспоминал, что его учитель не только занимался с ним музыкой, но и с удовольствием играл с ним в крокет,   шахматы и даже стрелялся с ним из пружинных пистолетов (пулями были палочки с резиновыми наконечниками, так что при стрельбе никто не пострадал). К тому же старший коллега всегда с интересом смотрел домашние музыкальные спектакли, но он видел в них не просто забаву, а скорее зародыш чего-то большего – будущих творческих экспериментов композитора.

У них установился четкий распорядок дня: с самого утра совместное купание на речке, завтрак, занятия музыкой. Потом шли занятия немузыкальные – сперва уроки русского и арифметики с отцом, а затем уроки французского и немецкого с матерью. Далее обед и время для развлечений. Сам Глиэр во время занятий Серёжи с родителями, тоже занимался сочинением, а вечером переписывал и правил партитуры. Такой же режим дня будет у Прокофьева и много лет спустя – в самые плодотворные утренние часы он будет сочинять, а позднее время будет тратить на другие дела.

Зимой 1902 года Прокофьевы снова выехали в столицы, и Серёжа опять показывался Танееву, а лето 1903 года Глиэр снова провел в Сонцовке. И уже зимой 1903/04 годов родители Серёжи озаботились его дальнейшим образованием – либо надо было поступать в гимназию, либо в консерваторию. Но для консерватории Серёжа был слишком юн, весной 1904-го ему исполнялось лишь 13 лет. В любом случае сперва надо было выбрать город. Отец настаивал на Москве, будучи сам москвичом. Тем более, что в Московской консерватории уже имелись связи – Танеев. Хотя главным образом родители думали о гимназии, понимая, что для высшего учебного заведения их сын еще возможно не дорос. Дело решил случай. Будучи зимой 1903/04 годов в Петербурге (а там, кстати, жили родственники по материнской линии), Мария Григорьевна организовала встречу сына с очень влиятельным в мире музыки композитором Александром Глазуновым, тогда профессором Санкт-Петербургской консерватории, а позже её директором. Его поразили талант и работоспособность мальчика, и он сам предложил изумленной матери, чтобы Серёжа немедленно поступал в этом же году в консерваторию.

Между прочим, именно благодаря занятиям с Глиэром это стало возможно. За два лета он сочинил 24 небольших пьесы (называл их «песенками» или «собачками»), фортепианную сонату и еще одну оперу «Пир во время чумы». И вот осенью 1904 года он держал вступительные экзамены именно в Санкт-Петербургскую консерваторию. Общеобразовательные предметы сдал легко, а вот день экзамена по специальной теории выдался сложным. Решающим было мнение легенды Консерватории Николая Андреевича Римского-Корсакова – он, разумеется, удивился толстым нотным тетрадям Прокофьева с множественными сочинениями, но и сомневался по поводу возраста абитуриента – уж не слишком ли он юн? В итоге великий композитор долго беседовал с Серёжей, просил его сыграть с листа разные произведения, задавал вопросы по теории музыки, но и главное – пытался понять общий уровень развития мальчика, его интересы, увлечения и тд… В итоге Римский-Корсаков всё же согласился с коллегами, и с 1904 года 13-летний Серёжа стал студентом Санкт-Петербургской консерватории.

С 1904 года на учебные месяцы Серёжа с мамой будут всегда перебираться в Санкт-Петербург, а отец лишь изредка будет их навещать. Ну и на летние каникулы семья будет воссоединяться в Сонцовке. В этой ситуации естественно, что сын и отец отдалились. Более того, возможно, из-за того, что в этот важный подростковый возраст у Прокофьева-младшего не было перед глазами фигуры отца, у него у самого со своими сыновьями будут непростые отношения.   Но это всё сильно позже. Пока же ему лишь 13 лет, его интересует только музыка и прочие мальчишеские увлечения – карточные игры, крокет, шахматы, морские сражения (например, Серёжа сравнивал флоты России, Японии и других стран, ведь тогда вовсю шла Русско-Японская война). Что-то из этого выйдет из круга обычных забав и станет неотъемлемой составляющей его жизни. И это что-то - шахматы.

С 1907 года Прокофьев стал регулярно посещать Шахматное собрание. Там он познакомился со многими выдающимися шахматистами того времени, гроссмейстерами и чемпионами мира (Эммануил Ласкер, Хосе-Рауль Капабланка, Александр Алёхин) и с некоторыми из них в разные годы играл и даже выигрывал. Всю последующую жизнь шахматы будут сопровождать композитора. Иногда они словно будут помогать ему в сочинении – например, во время работы над балетом «Ромео и Джульетта» он будет играть сам с собой на шахматном поле, составленном более, чем из 12 досок.

Но больше всего, конечно же, Серёжа был поглощен музыкой. Теперь в его распоряжении не один учитель и всего лишь на пару месяцев, а целая плеяда высококлассных музыкантов, причём на весь учебный год, и не на один. Так, композиции он учился у Анатолия Лядова, а инструментовке – у самого Римского-Корсакова. И главное – Серёжа оказался в кругу единомышленников, которые так же, как и он, горели новыми музыкальными идеями, мечтали создавать новое искусство. А ведь начало XX века – время появления новых видов искусства (кино). Плюс новых стилей в старых видах: в живописи - экспрессионизм, кубизм и   футуризм, в архитектуре - модерн, неоклассицизм и конструктивизм, в поэзии - символизм, акмеизм и футуризм. Ну а в музыке - экспрессионизм, футуризм и неоклассицизм. Как видите,   названия этих новых течений кочуют из одного искусства в другое. Тут имеет смысл немного сказать об этих стилях.

В этот долгий консерваторский период (1904 – 1914) произошло трагическое событие в семье Прокофьевых – скоропостижно от рака в 1910-м скончался его отец.   Вот что уже 17-летний парень, Сергей Прокофьев, записал в дневнике:
«Любил ли я его? — не знаю. Если бы его кто-нибудь обидел, я полез бы на стену, заступаясь за него. Что же касается любви, то за последние шесть лет я отвык от него. У нас было мало общего, а интересов общих — ни одного… Во всяком случае,   я чувствую,   что в настоящее время я ещё недостаточно оцениваю всю,   безусловно,   высокую личность моего отца,   много мне послужившего,   как своему единственному сыну,   и своим упорным трудом надолго меня обеспечившего материально».

Смерть отца будто бы не отразилась на финансовом положении мамы и сына – конечно же, после отца остались большие сбережения. Да и скоро сам Сергей начнет зарабатывать исполнительским и композиторским трудом (и кое-как еще, о чём мы обязательно расскажем, но пока подвесим интригу). В 1914 году он с золотой медалью заканчивает консерваторию, блестяще исполнив свой же концерт. В качестве приза получает не только награду из драгоценного металла, но и рояль. И, конечно же, диплом на звание свободного художника, второй по счёту.

Конечно же, каждый художник (живописец, поэт, композитор, архитектор и т.д.) создает свой собственный стиль с уникальным почерком и уникальным взглядом на мир. Но у многих творцов можно выделить общие взгляды и тенденции. Так, например, экспрессионисты (как в живописи, так и в музыке) остро ощущали кризис общества, неминуемость больших и трагических перемен. Это они выражали в своих довольно мрачных произведениях. Футуристы хотели отринуть все былое и стремились придумать новые формы, изобрести новые звучания. Например, в поэзии футуристы создавали новые слова, разрушали привычно устроенные строфы, а в музыке футуристы воспевали новые звуки – шум машин, фабрик, заводов – от подражания им в оркестре до прямого использования сирен и гудков в партитурах. Были и неоклассики, которые в противовес футуристам базировались на классических формах, классических гармониях, классических жанрах, переосмысляя и расширяя их, но не вступая с ними в конфликт.

Итак, попав в выдающуюся музыкальную среду, Серёжа быстро развивается и пишет еще активнее – несколько фортепианных сонат, очередную оперу «Ундина» (целых 4 акта!) и множество (десятки) фортепианных миниатюр. Но всё это будут сочинения без опуса (т.е. без официального номера). Композиторы обычно присваивают номера своим сочинениям и пишут либо на латыни «op. 1» (opus 1), либо кириллицей «соч. 1» (сочинение 1), когда считают их законченными. Так, «op. 1» Прокофьев поставит только в 1909 году, в год окончания консерватории по классу композиции. Первым своим сочинением он признает одну из консерваторских фортепианных сонат, но сильно переработанную. Многое из того, что он писал в консерватории, Прокофьев использует позже. Так он будет регулярно поступать – лишнего, ненужного материала Прокофьев не любил – всё использовал, перерабатывал и показывал своему слушателю.

Если вы думаете, что в 1909 году птенец Прокофьев вылетел из гнезда консерватории, то это не так – он продолжил обучение, но теперь по классу фортепиано, а также стал брать уроки дирижирования. Многие композиторы получали не одну, а две специальности. Так Скрябин и Рахманинов закончили Московскую консерваторию по двум классам – по композиции и фортепиано. И Рахманинов к тому моменту уже был известен и успешен в трех проявлениях: и как композитор, и как пианист, и как дирижер. Прокофьев не любил кому-то в чем-то уступать и тоже в дальнейшем освоил все эти три вида музыкальной деятельности.

Второй раз он закончил консерваторию в 1914 году теперь как пианист, причём на выпускном экзамене он играл своё же произведение – Первый фортепианный концерт. Это было весьма необычным, если не сказать своенравным и даже скандальным поступком. Прокофьев проявил свой характер. В дальнейшем он будет часто поступать подобным образом – если уж и играть на рояле, так своё! Рахманинов, например, когда выступал как пианист или дирижер, то в основном играл чужие произведения, а вот Прокофьев всегда стремился играть только себя.

Получив композиторский диплом в 1909 году, но продолжая учиться в консерватории по классу фортепиано, Прокофьев активно пишет музыку. И выступает со своими произведениями на публике. Тем самым он пробивает себе дорогу – и композиторскую, и исполнительскую. Но помимо бурной сочинительской активности, второй консерваторский период стал щедрым на судьбоносные знакомства. Приведем лишь самые важные. В 1910 году Прокофьев знакомится с Игорем Стравинским, будущим великим композитором и новатором, в 1913 – с Кусевицким, издателем нот и дирижером, который уже в эмиграции, после 1917 года станет мировой звездой. А в 1914 Прокофьева судьба сводит с Сергеем Дягилевым, создателем знаменитой на весь мир антрепризы «Русские сезоны» в Париже. И   наконец в 1915 году Сергей Сергеевич знакомится с Сергеем Васильевичем Рахманиновым.

Взаимоотношения с коллегами-композиторами Стравинским и Рахманиновым дружескими не стали, впрочем, это неудивительно. По нескольким причинам. Во-первых, все они были из разных поколений: Рахманинов родился в 1873-м, Стравинский – в 1882-м, Прокофьев – в 1891-м. Рахманинов к моменту знакомства с Прокофьевым был уже признан во всех трех своих ипостасях: и как композитор, и как пианист, и как дирижер. Как композитор он был продолжателем традиции русского романтизма.

Стравинский же, хоть и был на 9 лет старше Прокофьева, но почувствовал тягу к музыке довольно поздно и начал ею профессионально заниматься, когда ему было уже за 20. А, как мы помним, Прокофьев наоборот – был вундеркиндом, поступившим в консерваторию в возрасте 13 лет. Получилось, что они начали свой композиторский путь примерно одновременно, Стравинский чуть раньше. Но это «чуть» вместе со связями, имевшимися у Стравинского не только в силу возраста и опыта, но и происхождения. Его отец Фёдор Стравинский был известным басом, знакомым со всеми крупными музыкантами России того времени, это позволило Стравинскому-младшему очень успешно стартовать в профессии. Игорь Фёдорович сразу громко заявил о себе балетом «Жар-птица» в 1910 году в рамках «Русских сезонов» Дягилева в Париже. За ним в 1911 году там же прогремел балет «Петрушка». Эти два балета были написаны в духе русских традиций. Но вот следующий за этим балет «Весна священная» в 1913 году стал скандалом. Музыка и хореография были настолько непривычны и грубы, что на премьере пришлось вызывать полицию, чтобы утихомирить публику. Главные претензии у зрителей были к хореографии Вацлава Нижинского, балетмейстера «Весны». Он намеренно использовал небалетную пластику, чтобы передать дух языческого обряда, ставшего основой балета. Музыка тоже погружала в атмосферу славянской языческой древности диссонантными и резкими звуками. В итоге «Весна» наделала столько шуму, что обеспечила Стравинскому невероятную, пусть и скандальную славу, а главное – она обеспечила его заказами на многие годы вперед.

Прокофьев же пока не мог похвастаться таким стартом. А поскольку Сергей Сергеевич с трудом переносил превосходство других людей в профессии, то, конечно же, ни о какой настоящей дружбе со Стравинским не могло быть и речи. К тому же их постоянно сравнивали друг с другом, что не могло нравиться ни одному, ни другому. Стравинский, надо сказать, тоже был весьма честолюбивым человеком.

В итоге к 1913 году сложилась такая картина: Рахманинов – самый старший и уже признанный музыкант, Стравинский – начинающий скандально известный экспериментатор, Прокофьев – просто начинающий.

Дягилев уверял, что за первый свой балет («Жар-птицу») Стравинский получил всего лишь тысячу рублей, в три раза меньше, но Прокофьев был неумолим (в этом тоже проявился его самолюбивый характер). В итоге контракт был подписан. Казалось бы, большая работа над «Ала и Лоллий» была проделана впустую, но у Прокофьева материал никогда не пропадал – он позже переработал его в оркестровое произведение «Скифская сюита».

Он всегда искал новые возможности для своей антрепризы, поэтому при знакомстве с Прокофьевым в 1914-м году, он сразу же заказал у Сергея Сергеевича балет. Дягилев предложил поискать сюжет в духе «Весны священной» Стравинского, то есть взять какую-то языческую славянскую тему, чтобы гарантировать успех в Париже. Уже в самом посыле был повтор «Весны», так и получилось в итоге. Впечатление Дягилева от проделанной работы было негативным (Прокофьев вместе с поэтом Сергеем Городецким уже написали либретто, музыка тоже была готова). Импрессарио счел, что сюжет балета, который назывался «Ала и Лоллий», «неоригинален и ходулен». Музыка Прокофьева ему тоже не понравилась. Взамен этого сюжета Дягилев предложил композитору подумать над каким-то русским сказочным сюжетом. Их обсуждение происходило во время путешествия по Италии, и они вместе в книжке русских сказок нашли новый сюжет. Так родилась идея балета «Сказка про шута, семерых шутов перешутившего». Таким образом, на одном балете поставили крест, а другому дали ход. И даже условились о сумме – 3 тысячи рублей (примерно 3 миллиона по сегодняшнему курсу). И тут Прокофьев повел себя крайне решительно.

Между тем началась Первая мировая война, и Дягилев настойчиво предлагает Прокофьеву остаться в Европе. Так уже поступил Стравинский – перебрался в Швейцарию и там написал «Петрушку» и «Весну». Российский музыкальный мир таким образом лишился Стравинского. Поэтому, не желая потерять еще одного русского бунтаря, Дирекция императорских театров предлагает Прокофьеву по его возвращении из Италии контракт на оперу «Игрок». В дальнейшем он будет неоднократно сравнивать условия, возможности творить и в целом жить на Западе с жизнью в России. Например, во время упомянутой итальянской поездки Прокофьев выступает со своими произведениями в Риме, но в газетах получает довольно жесткую критику.

Это был его заграничный дебют. В России он хоть и сталкивался с недовольством критиков, но, как правило, имел успех и среди музыкантов, и среди обычных слушателей. Для Прокофьева было очень важно общение с публикой и её реакция. После этого неудачного римского дебюта следующие годы он будет выступать исключительно в России. И только отъезд из страны в 1918-м вынудит его повторить этот заграничный опыт.

Что касается стиля Прокофьева, то уже в первых его сочинениях с 1909 года прослеживается как связь с традицией, так и веяние нового – резкие, диссонантные звуки и аккорды, бурное ритмизованное движение, даже иногда механистичное и почти бездушное. Так что консервативная петербургская публика не всегда принимала новые творения Прокофьева. Дягилеву же именно это и нравилось в молодых Прокофьеве и Стравинском – их смелость, граничащая с нахальством. А музыкальную жизнь столицы он называл «петроградским болотом». Дягилев стремился создать смелое искусство будущего, а не виденное сотни раз повторение прошлого, насмерть скованное традицией. И благодаря своему продюсерскому таланту, Дягилеву удалось сделать «Русские сезоны» в Париже сверхпопулярными.

Одна из цитат: «Публика…, конечно, аплодировала, чтобы вознаградить автора и исполнителя за немалую усталость и за окончание этого подобия кошмара».

Он писал: «Выходит,  что дела обстоят отлично:  продать все бумаги и у нас будет капитал в семьдесят две тысячи, –  мы почти богачи!»

«Ехать в Америку!  Конечно!  Здесь – закисание, там – жизнь ключом, здесь – резня и дичь, там – культурная жизнь, здесь – жалкие концерты в Кисловодске, там – Нью- Йорк, Чикаго. Колебаний нет. Весной я еду».

Начав отмечать свои произведения опусами, Прокофьев стал отдавать их в нотные издательства, печататься и получать за это гонорары. Свой первый заработок он получил в 1911, когда ему было 20, и гонорар составил 100 рублей: 15 руб. за первую фортепианную сонату op.1 и по 7 рублей за каждую из 12 пьес из следующих 2, 3, 4 опусов. Получив эти деньги, Прокофьев в дневнике сокрушался, что через несколько лет он получил бы за это полторы тысячи, что издатель просто наживается на молодых композиторах. Так оно и было, но и у Прокофьева особенного выхода не было. Он очень хотел, чтобы его ноты издавали, даже думал напечатать сонату за свой счет. В деньгах же Прокофьевы по-прежнему не нуждались.

Интересные финансовые детали – после смерти Сергея Алексеевича, отца семейства, и мать, и сын активно играли на бирже. Этим в основном занимался, конечно, Сергей. И подобно своему отцу управлялся с финансами очень умело, например, в 1913-м у них было акций на 72 тысячи рублей (это примерно 72 миллиона в сегодняшних ценах!).

Интересные финансовые детали – после смерти Сергея Алексеевича, отца семейства, и мать, и сын активно играли на бирже. Этим в основном занимался, конечно, Сергей. И подобно своему отцу управлялся с финансами очень умело, например, в 1913-м у них было акций на 72 тысячи рублей (это примерно 72 миллиона в сегодняшних ценах!).

Любил Сергей Сергеевич поиграть и в карты, мог выиграть у друзей рублей 800. Ходил и в картёжные клубы, но всегда следовал четкому правилу: «Я предварительно решаю, сколько я могу ассигновать на сегодняшний проигрыш, и никогда больше этого не проигрываю. Если же выиграл, встаю и ухожу.  Кроме того, я убеждённо считаю игру в карты – утомительной потерей времени.  Результат моих пяти посещений был такой: +300, -300, +50, -250, +1000.  Конец венчает дело: у меня пришёл банк из семи карт.  Это было накануне моей поездки в Ессентуки и весьма кстати для поездки». Снова заметен строгий расчет в его характере. Впрочем, в азартных делах это, конечно, благо.

 Тем временем, затяжная Первая мировая приводит к затягиванию постановки «Шута» у Дягилева, а революционные события в России – к затягиванию постановки «Игрока» в Мариинском театре. Он лично наблюдал события зимы-весны 1917-го на улицах Петрограда. Хоть Сергей Сергеевич никогда не интересовался политикой, но попадать под пули и вообще терпеть какие бы то ни было бытовые неудобства из-за беспорядков на улицах он не хотел.  Поэтому летом, сбегая от столичного беспокойства, Прокофьев едет к матери, которая ещё раньше уехала в Ессентуки. Думая, что проведет на Кавказе лишь месяц-другой, он застревает там надолго – в России грядут ещё бóльшие перемены. На Кавказе встречают Прокофьевы Октябрьскую революцию и новый 1918-й год.

В декабре 1917-го года в дневнике Сергея Сергеевича появляется запись:

«..На полученный наконец аванс под «Игрока» (1500), я вздумал сыграть на бирже,  купил себе «вагоны» (вероятно, это акции вагоностроительных или транспортных компаний),  а они упали на пятьсот рублей – и я сидел в неприятном ожидании».

Туда-сюда

Теперь Прокофьев разрывается меж двух континентов – живёт в основном в Европе, а в Америку приезжает ненадолго, лишь продирижировать своими сочинениями или исполнить свои фортепианные опусы. В 1923 году он женится, мама принимает его супругу Лину как родную. Вскоре у них рождается первенец – сын Святослав. При этом от всех местных жителей и эмигрантов Прокофьевы держатся весьма обособленно. Композитора воспринимают не как эмигрировавшего русского, а как командированного советского человека. Впрочем, он действительно поддерживает связи с советской властью и не отрицает возможности приехать в СССР. Он все-таки помнит, как его принимали на Родине, политика же для него по-прежнему не имеет никакого значения.

В 1926 году Прокофьев получает советский паспорт, а уже через год, в 1927-м, приезжает в СССР с большими гастролями. Ему устраивают грандиозный приём, критики о нем пишут, как о выдающемся новаторе, гордости Советской страны. На честолюбивого Прокофьева это, конечно, производит оглушительное впечатление. К тому же ему заплатили приличные гонорары в валюте, которые он спокойно увез с собой обратно в Европу. Так начинается его более плотное сотрудничество с Советским Союзом, при этом и гастроли в США, и новые заказы у Дягилева в Европе тоже никуда не деваются. В 1930-х он пишет киномузыку к советскому фильму «Поручик Киже», начинает работу над балетом «Ромео и Джульетта» для Большого театра. К этому моменту у них с Линой уже двое детей (второй сын Олег родился в 1928-м). Но мама, ослабленная годами лишений, к сожалению, умерла вскоре после рождения первого внука 1924-м. В 1935-м они всей семьей приезжают на лето в СССР, это был первый приезд детей на Родину отца.

Перемещаясь между странами и континентами, а главное – между социализмом и капитализмом, Прокофьев старается трезво оценить и сравнить преимущества того или иного строя. Например, в 1930-м концертное турне по Штатам принесло ему 10,5 тыс. долларов, но после уплаты агентам, гостиницам, перевозчикам, на руках у него осталось чуть больше 2 тыс. долларов. Таких грабительских трат в СССР не было, при этом гонорары были вполне сопоставимы с западными.

В итоге Прокофьев принимает решение со всей семьей окончательно перебраться в Советский Союз. Это происходит летом 1936 года. И если уж речь пошла о финансах, то его доходы в следующие годы: в 1937 году после уплаты всех налогов это более 60 тыс. рублей (или около 12 тыс. долларов в ценах того времени), а в 1938-м – более 120 тыс. рублей (около 24 тыс. долларов). В финансовом плане Прокофьев не прогадал, по крайней мере сразу по возвращении на Родину дела у него пошли очень хорошо.

Итак, уехав из России в 1918-м, спустя 18 лет, обзаведясь женой и двумя детьми, Прокофьев в 1936 году с триумфом вернулся на Родину и поселился в Москве в четырехкомнатной квартире в доме номер 14 на Земляном Валу. И даже в следующие годы, а именно в 1938-м, они с супругой выезжали в Европу и США на гастроли, но это стало последней поездкой Прокофьева за рубеж. Тучи подбираются к нашему солнцу.

Мысль об Америке прочно забралась в голову Прокофьеву. Осталось лишь всё грамотно организовать – надо было попасть к Луначарскому (Народному Комиссару просвещения) и добиться от него выездной визы. Официальная причина – концертная деятельность в Америке. Разумеется, в таких случаях речи не шло об эмиграции. Власти рассматривали свой отъезд как временную меру. После получения визы надо было только решить логистическую задачку перемещения из пункта «Россия» в пункт «Америка», но без визы решение было бессмысленно. А сперва надо было добраться до Луначарского.

По всей стране в 1918 году шли беспорядки, железнодорожное сообщение затруднено или парализовано. Прокофьев от Кисловодска до Москвы добирался больше недели. За это время из-за угрозы окружения немцами Петрограда большевики перенесли столицу в Москву и перевезли туда почти все правительство. Луначарский остался в Петрограде. Прокофьев продолжил путь к заветной визе, то есть к Луначарскому. Добившись аудиенции, он получил-таки разрешение на выезд из страны в «творческую командировку». После этого он сразу же помчался на генеральную репетицию своей Первой симфонии – «Классической», которую он писал на Кавказе. Когда Прокофьев встал за дирижерский пульт, из верхнего окна луч солнца упал ему на голову. В сочетании со светлой, жизнерадостной музыкой симфонии это произвело огромное впечатление на зрителей. На следующий день была уже не репетиция, а первый показ симфонии широкой аудитории, и снова луч солнца на голове у Прокофьева. Это был хороший знак! Сам композитор радовался и удивлялся такому совпадению.

Во время зимовки на Кавказе в композиторе Прокофьеве проснулся литератор Прокофьев. Хотя можно считать, что литератор проснулся ещё раньше – в тот момент, когда он начал вести дневник, то есть в 1907 году. Но и эта дата может быть оспорена – ведь первые оперы маленький Серёжа писал на свои либретто. В любом случае литератор в нём проснулся, и не важно, когда это произошло. Но в 1917-м это было им чётко осознано. По дороге в Ессентуки он пишет свой первый рассказ «Мерзкая собака». Еще несколько текстов он напишет по дороге в Америку, которая будет довольно долгой.

Прокофьева сильно волновала судьба матери. С большим трудом он стал получать от неё вести. Так он узнал, что у неё здоровье сильно ухудшилось зрение. С большой изобретательностью ему приходилось отправлять ей деньги так, чтобы она их все-таки получала. Всю первую половину 1920 года заботливый сын активно занимался получением документов для Марии Григорьевны, организацией её выезда из России, покупкой билетов и тд. В итоге, завершив все дела в США, Прокофьев отправляется на пароходе в Европу и летом 1920-го года встречает после долгой разлуки маму, которая через Константинополь приплывает в Марсель. Она сильно похудела, в синих очках из-за очень слабого зрения, но встреча прошла радостно, и они долго говорили и делились новостями. Вдобавок к успешно выполненной миссии по воссоединению семьи Прокофьев получает от Дягилева весть, что тот готов возобновить работу над «Шутом», которая приостановилась из-за войны в Европе. Композитор с большим энтузиазмом возвращается к это    работе.

Маршрут, который выбрал Прокофьев, был необычен – на запад через восток, то есть сквозь всю Россию на поезде до Владивостока. И уже оттуда через Японию пароходом в Америку. Путь в Новый Свет через Европу был уже невозможен – Гражданская война и непрекращающаяся Первая мировая нарушили всю привычную логистику. В Японии Прокофьев планировал давать концерты и таким образом обеспечить себе билеты до Америки. Денег у него было мало. Все их с мамой биржевые счета превратились в пыль, а те наличные, которые удалось снять до национализации банков, быстро таяли на глазах из-за инфляции. Концерты в Японии себя не оправдали, денег хватило только на часть пути – до Гавайских островов. Уже на корабле ему пришлось занимать деньги, чтобы купить билет до США. Но и в Америке он не смог спокойно высадиться. Советское правительство успело в марте 1918-го заключить с Германией сепаратный Брестский мирный договор. Поэтому власти США как бывшие союзники России по Первой мировой отнеслись к Прокофьеву как к возможному шпиону. Его довольно долго допрашивали, но все-таки дали  въездную визу, и Прокофьев сошел на берег в Сан-Франциско и направился в Нью-Йорк.

Итак, выехав из Москвы во Владивосток 7 мая 1918 года, Прокофьев добрался до Нью-Йорка только 6 сентября. Он успел за эти 4 месяца проехать всю Россию с запада на восток, побывать во многих городах Японии, посетить тропические Гавайи, переплыть Тихий океан и проехать все США от западного побережья до восточного! Он начал постепенно обустраиваться в Нью-Йорке, но мысли и переживания о матери его не покидали – ведь она оставалась в России, раздираемой Гражданской войной. И с ней у него не было связи.

Прокофьев довольно быстро выбивает себе заказы, уже в декабре 1918 года он начинает работу над оперой «Любовь к трем апельсинам» для Чикагской оперы. Он также даёт концерты со своей (и не только) музыкой. Увы, он быстро разочаровывается и в Чикагском театре, и в американской публике и в критике. Дирижёр Кампанини, директор театра, который  заказал «Апельсины», внезапно умер, а новое руководство театра стало оттягивать постановку спектакля, предъявляя Прокофьеву разнообразные претензии. Дело почти дошло до суда. Параллельно с этим, выступая как пианист, Прокофьев столкнулся с американской критикой и осознал ее огромное отличие от русской, к которой он привык:

«Когда критик в моей стране должен написать о музыке нового композитора, он воспринимает это за серьёзное дело. В первую очередь, он старается узнать всё … о данной музыке. Связывается с композитором, просит того описать ему пьесы и проиграть их. Он будет их слушать раза три-четыре-пять; в результате … у него сложится хорошее представление об их форме и смысле… Но, похоже, что подобное не является методом в вашей стране». (Из его интервью журналу “Musical America”)

Хочется отдельно рассказать про людей, с которыми в разные времена Сергей Сергеевич дружил, в кого влюблялся и на ком в конце концов женился.

Сохранилась их обширная переписка, в которой они обменивались мнениями не только насчет своих сочинений, но и насчет произведений других коллег и, конечно, новостями. Забавно, что все 44 года дружбы оставаясь на «вы», тон их общения бывал довольно игривым и по-настоящему теплым. Прокофьев называл друга «дорогой Колечка», «цыпленочек», или по инициалам Николая Яковлевича Мясковского «Нямочка», «Нямуся» и даже «Нямушеночек». Нямочка был более сдержан (он, кстати, по первому образованию был военным) и называл Прокофьева «Сергунчиком», «божественным Серёжей», ну и конечно, просто «Серёжей». Но для полноты картины – эта игривость улетучивается из их писем после отъезда Прокофьева. Грустно видеть, как на прокофьевские «дорогой Колечка» раз за разом приходит ответ «дорогой Сергей Сергеевич», тут и Прокофьев не выдерживает и срывается на дежурное «дорогой Николай Яковлевич».

Между ними нет никакого конфликта, не было ссоры, просто общение становится более по делу, по существу. Но с возвращением Прокофьева в СССР в письмах снова появляется и «Нямуша» и «дорогой Серёженька». При этом их общение по музыкальным вопросам было очень даже хлёстким, они не стеснялись в критике, но в критике по существу.

В целом старший друг всегда восхищался Прокофьевым и никогда не соревновался с ним, хоть они творили  в одном жанре симфонической музыки. Но стиль и образ мысли Мясковского был настолько далек от прокофьевского, что о конкуренции и речи не могло быть. Меланхоличный, склонный к глубокой саморефлексии Мясковский скорее излагал мысли подобно Баху. Он не стремился произвести впечатление своей музыкой, и как следствие – не стремился сделать яркую, цветастую оркестровку с броскими эффектами. Именно поэтому Прокофьев его упрекал в «беспросветности», он ругал не музыку, а пренебрежение Мясковского к оркестру, к краскам, которые можно извлечь из него с помощью новых техник. Мясковскому это было не нужно, главная цель – донести, изложить идею. А жизнерадостный, склонный к театральности Прокофьев совсем по-другому относился к любому произведению – оно должно было поражать, привлекать внимание с первых тактов. Отсутствие конкуренции между ними, рассудительность Мясковского и уважение Прокофьева к мнению друга сделали их дружбу крепкой и надежной.

Еще одно серьезное увлечение Сергея Сергеевича – Стелла Адлер (1901 – 1992), американка, актриса, дочь выходца из России Якова Адлера. Стелла позднее стала голливудской актрисой, но её российское происхождение и общение со многими русскими сыграло с ней злую шутку – во время борьбы с коммунистами её включили в «Черный список» Голливуда,  и из актерской профессии ей пришлось уйти. Она стала преподавателем сценического мастерства. Среди ее учеников многие супер-звезды, например, Марлон Брандо, Роберт де Ниро и многие другие. Стелла и Сергей Сергеевич познакомились в Нью-Йорке в 1919-м, их свела знакомая Прокофьева, представив Стеллу как его поклонницу. Их роман проходил бурно, с признаками эмоциональных качелей и длился почти целый год. Завершилась история отъездом Стеллы на несколько месяцев из Нью-Йорка. И в это время познакомился ещё с одной своей поклонницей – Линой (Каролиной) Кодина (1897 – 1989). Она была певицей из семьи музыкантов, отец был каталонец, а мать – русская. Лина быстро завладела сердцем Прокофьева.

Но Стелла возвращается из своей поездки и теперь девушки одинаково занимают мысли Прокофьева: «Я вращаюсь между Стеллой и Linette, как земной шар между месяцем и солнцем». Но именно Лина была готова следовать за ним повсюду. В 1920-м году они уже вместе встречают маму Прокофьева в Марселе, и Мария Григорьевна относится к ней как к дочери. В 1923-м Лина и Сергей Сергеевич сыграли свадьбу, а в 1924-м родился их первый сын Святослав, а в 1928-м – его младший брат Олег.

Первые годы совместной жизни Прокофьев много занимался с Линой музыкой, желая, чтобы у неё была своя карьера. Он называл её Пташкой. С 1925-го они начали вместе выступать. Но творческий дуэт не складывался. У Лины был не самый яркий голос, к тому же она очень волновалась перед выступлениями, поэтому часто хрипела и фальшивила. Как следствие она получала плохие отзывы критиков, что, конечно, расстраивало обоих. В итоге их совместные выступления, как и её певческая карьера, почти сошли на нет.

Главной ролью Лины стала роль жены великого композитора. Она организовывала быт Прокофьева, была в курсе всех его дел. Но вскоре после переезда в СССР их совместная жизнь дала трещину. Прокофьев ушёл от Лины к его молодой поклоннице Мире Мендельсон. Удивительным образом ему удалось жениться на Мире, не разведясь с Линой! Но об этом мы расскажем позже. А пока давайте вернёмся в момент их окончательного возвращения в СССР, в 1936-й год.

Она поет под его аккомпанемент.

Вот впечатления Прокофьева от 5-й симфонии Мясковского:

И Прокофьев начал было продвигать балет, не услышав его полностью, но, когда прослушал его целиком, прекратил это дело. И честно написал другу:

Как раз в это время у Прокофьева были трудности с постановкой оперы «Любовь к трем апельсинам», но его утешало присутствие Лины:

Мясковский критикует Прокофьева более сдержанно и по тону, и по сути комментариев:

Первый человек в этом списке – это консерваторский друг Николай Яковлевич Мясковский (1881 – 1950). Он был очень известным педагогом по композиции в Московской Консерватории. Мясковский ровно на 10 лет старше нашего героя, поступил в Консерваторию в 1906, уже состоявшимся человеком в возрасте 25 лет. Как ни странно, он сразу же подружился с 15-летним подростком Прокофьевым. Причем по характеру они были абсолютно противоположны – яркий и дерзкий Прокофьев и застенчивый и мягкий Мясковский. Впрочем, как музыкальный критик Мясковский мог быть довольно едким. Они сошлись, конечно же, на почве музыки. Их дружба продлилась 44 года, с момента поступления Николая Яковлевича в Консерваторию и до его смерти.

«А начало финала — боже, какой беспросветный Глазунов! Какое пренебрежение к инструментовке! … Я счастлив прочесть в Вашем последнем письме, что Вы чувствуете себя без почвы под ногами: это значит, что Вы в глубине переживаете что-то близкое к тому, что и я почувствовал, глядя на Пятую симфонию. Куда идти?»

«Я бы сказал, что стиль Вашей музыки стал более интеллектуальным, Вы менее отдаетесь творческому потоку, нежели сознательно направляете его в определенное … русло. В Вашем творчестве словно появился элемент  о г л я д к и, … я иногда чувствую нарочитость».

Еще одним консерваторским другом и Прокофьева и Мясковского был Борис Асафьев (1884 – 1949), учившийся тоже на композитора, но ставший известным музыковедом и критиком. Асафьев рано начал писать статьи и критику в газетах и журналах и, искренне восхищаясь музыкой Прокофьева, часто защищал его от упреков консерваторов на страницах прессы. В отличие от Мясковского, Прокофьев с Асафьевым были на «ты». Они втроем активно общались в консерватории и после нее. Асафьев даже приезжал к Прокофьеву во Францию и гостил у него несколько недель в 1928-м году во время своей зарубежной командировки (тогда еще это было возможно). Но вскоре Прокофьев и Асафьев сильно отдалились. Причиной этому послужил балет «Пламя Парижа», который написал Асафьев и хотел, чтобы его поставили во Франции. Конечно же, он просил своего могущественного друга о поддержке.

Весь балет был сделан из песен и танцев прошлого (балет был про Французскую революцию 1789-го года и Асафьев решил использовать музыкальный материал того времени). В итоге Асафьев не выдержал такой критики, и их с Прокофьевым отношения сильно охладели.

Разумеется, у Прокофьева были ещё близкие друзья уже совершенно из других кругов. Например, режиссёры Всеволод Мейерхольд (1874 – 1940) и Сергей Эйзенштейн (1898 – 1948). Их связывали не только дружеское общение, но и творческое сотрудничество. Именно Мейерхольд предложил Прокофьеву сюжет «Любви к трем апельсинам» ещё до эмиграции Прокофьева. А с Эйзенштейном они вместе выпустили два киношедевра: «Александр Невский» и «Иван Грозный».

«Во Франции твой балет не прошёл бы. Нельзя вставлять в музыку цитаты в не переделанном виде».

«Linette – то, что я давно искал и то, что мне не удавалось. И я стараюсь рассуждать так: нет оперы, но есть Linette – радуйся ей».

Ну и, конечно, надо отдельно поговорить о делах сердечных. Первое серьезное увлечение Прокофьева – Нина Мещерская (1889 – 1981). Она была из очень богатой семьи, её отец Алексей Павлович Мещерский был банкиром и предпринимателем. Прокофьев начал ухаживать за ней в 1913-м, и чувства стали настолько серьёзными, что Прокофьев хотел жениться на Нине, но её родители были против. Во-первых, по классике род деятельности Прокофьева (музыкант и композитор) гипотетическому тестю не внушали доверия. Во-вторых, происхождение – оба родителя Нины были из дворянских семей, Прокофьев же – из семьи разночинцев (мама вообще с крепостным отягощением). Ну и, в-третьих, финансовое положение. Да, Прокофьевы не были бедны, но их состояние не шло ни в какое сравнение с Мещерскими. Пропасть между ними была колоссальной. В итоге в 1915-м году Прокофьев делает Нине предложение, зная, что родители Нины против их брака, предлагает даже бежать с ним (ему предстояла поездка в Италию с Дягилевым), но Нина ответила отказом. Через пару месяцев Прокофьев даже предпринял попытку выкрасть Нину, но Мещерские узнали про это, и затея с побегом провалилась,  ни о какой женитьбе не могло быть и речи. После этого Прокофьев с Ниной не общался.  Буквально через пару лет Мещерские во время революции потеряют всё, а вот имя Прокофьева будет греметь по всему миру…

Забавная встреча произошла у Нины Мещерской и Лины Прокофьевой (первой женой композитора) в Париже в 1930-м году. Лина хотела купить антикварный шкаф и пришла по рекомендации к некой госпоже Кривошеиной. Вечером она рассказала об этом Сергею Сергеевичу, и тот поведал ей, что она была в гостях у Нины Мещерской (она вышла замуж и взяла фамилию мужа). Сам Прокофьев удивлялся: «Слава Богу, в Париже шкапов много  – надо же попасть именно к Н. Мещерской!». Шкаф так и не был куплен...

А что есть искусство?

Сплошной эксперимент.

На что Лавровский спокойно отвечал:

«Что делать, будем исполнять на двух роялях. Вам же будет неудобно».

Война и мир… и мiр, и Мира…

Для справки: в старой орфографии русского языка до 1918 года написанное слово «мiръ» понималось как вселенная, земной шар, всё земное общество, а слово «миръ» – как отсутствие вражды, не-война. Давайте посмотрим на ещё пока мирную жизнь в СССР до 22 июня 1941 года и общемировую ситуацию, а также познакомимся с Мирой Мендельсон, ставшей уже после войны, в 1948 году второй женой композитора. Плюс поймём, как Прокофьев пережил Великую Отечественную Войну.

Во-первых, Прокофьев, обдумав экономическую сторону вопроса (оставаться на Западе или переезжать в СССР?), пришел к выводу, что в Союзе его доходы могут быть ничуть не меньше, чем на Западе. Во-вторых, как и случалось до ранее, на Родине его принимали значительно лучше, чем в Европе или Штатах. Однако, не стоит думать, что в СССР  для Прокофьева всё было гладко. Первые трудности были связаны с балетом «Ромео и Джульетта». Изначально его заказал Большой театр, и Прокофьев за 1935-36 годы написал и оркестровал всю музыку. Одним из ярких эпизодов балета, а точнее его сюжета был оптимистичный финал – Ромео и Джульетта не умирали, а будто воскресали. Но дирекция Большого театра отказалась от постановки трагедии со счастливым концом. От срыва постановки Прокофьев не был застрахован и за рубежом, вспомним задержки с постановками оперы «Любовь к трем апельсинам» и балета «Сказка про Шута, семерых шутов перешутившего». Прокофьев в таких случаях не отчаивался.

Вы же помните, что у него музыка никогда не пропадала. Сергей Сергеевич оформил музыку из непоставленного балета в две сюиты. И эта музыка с успехом игралась на концертах. Проблемы с постановкой были наверняка вызваны ругательной знаменитой статьей «Сумбур вместо музыки», вышедшей в газете «Правда» в январе 1936 года. Хоть статья касалась только Дмитрия Шостаковича и его оперы «Леди Макбет Мценского уезда», но под прицел советской цензуры попали многие представители искусства. Постепенно руководство СССР давало понять, что время экспериментов в музыке и не только заканчивается.

Но и в то очень непростое время люди жили, радовались, и даже влюблялись. В 1938-м году уже после возвращения из концертного тура по Америке и Европе Прокофьев поехал на отдых в тот самый Кисловодск, где он решил круто изменить свою жизнь за 20 лет до этого и перебраться в Америку. В этот раз судьбоносного решения принято не будет, но случится судьбоносная встреча. Сам Прокофьев сообщал жене в Москву (они приехали в Кисловодск вместе, но потом Лина уехала, и он остался один), что стал объектом интереса «молодой еврейки, преследующей меня. Она называет себя поэтом».

Ещё до войны Прокофьев задумал и составил план, пожалуй, самого масштабного своего створения – оперы «Война и мир». Изначально предполагалось, что на сцене Большого театра её поставит друг композитора режиссёр Сергей Эйзенштейн. Но пока тот был занят съемками трёх-серийного фильма «Иван Грозный», музыку для которого тоже писал Прокофьев. Плюс к этому шла работа над начатым ещё до войны балетом «Золушка».

Во это же время были написаны Седьмая и Восьмая фортепианные сонаты, а также Пятая симфония. Эти произведения принесут Прокофьеву 4 Сталинских Премии. После войны он получит ещё 2 и станет рекордсменом по их числу среди всех советских музыкантов.

Победу над фашисткой Германией Прокофьев встретил уже в Москве. Но это радостное событие омрачило ухудшающееся здоровье.

Это приводило Прокофьева в бешенство. Он не привык ни к такой форме сотворчества, ни к такой форме общения. Подобное высокомерное отношение к композитору распространилось от Лавровского и на балетную труппу. В общем, работа проходила в очень нервной обстановке.

Это и была Мира (Мария-Цецилия) Мендельсон (1915 – 1968) – студентка Литературного института. Ей было 23, ему – 47. Прокофьев в итоге влюбился в Миру. Их роман развивался быстро, через год они снова отдыхали вместе в Кисловодске. Но ситуация пикантная – родители Миры узнали о Прокофьеве и, разумеется, о том, что он женатый человек. Одну Миру на отдых не отпускали, и она приехала с родителями. Вся эта история происходила у всех на виду, и Лина, официальная жена, конечно, узнала о Мире. Какое-то время она считала, что это обычная интрижка, что всё пройдет. Однако, в марте 1941-го Прокофьев покинул четырехкомнатную квартиру на Земляном Валу, оставил Лину и двух сыновей и перебрался в коммунальную квартиру в Камергерском переулке, где проживало семейство Мендельсон (они занимали 2 из 3 комнат квартиры). При этом Лина отказалась дать Прокофьеву развод.

А в июне 1941-го началась Великая Отечественная Война. Прокофьев с Мирой отправились в эвакуацию. Он предложил и Лине поехать с ними, но Лина отказалась. Она осталась с сыновьями в Москве. Прокофьев и Мира сначала уехали в Нальчик, потом в Тбилиси, а в итоге оказались в Алма-Ате. Несмотря на разлад с Линой, Прокофьев регулярно высылал ей в Москву дефицитные продукты, переводил деньги, ведь композиторская работа шла полным ходом.

Другим источником переживаний Прокофьева был, как ни странно, фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский». К нему Прокофьев должен был написать музыку. Работа с режиссером проблем не вызывала, даже наоборот – им удалось найти общий язык, и фильм получился невероятно сильный, сейчас это признанная классика мирового кино. Но возникли трудности с прокатом картины. Фильм вышел на экраны в 1938 году, а в 1939-м в связи с пактом Молотова-Риббентропа фильм сняли с кинопроката (чтобы не злить временного союзника в лице Германии образами кровожадных немецких рыцарей). Это, разумеется, нервировало и композитора, и режиссера. Но после начала войны июне 1941-го кинопрокат фильма, конечно же, возобновили, и кинолента сыграла огромную роль в духовной мобилизации огромной страны.

Если говорить про тот самый «мiръ» (в смысле земной шар, все мировое сообщество), то этот самый «мiръ» в конце 1930-х замер в ожидании большой войны. После прихода Гитлера к власти в 1933-м всем стала очевидна угроза для всей Европы. СССР, начав индустриальный рывок первых пятилеток в 1929-м, стал активно готовиться к неминуемой войне. Это усилило контроль над всеми областями жизни в Союзе. Мы уже упомянули статью «Сумбур вместо музыки». Она вышла в самом начале 1936-го года, а Прокофьев перебрался в СССР в середине 1936-го года. Он как будто не заметил этой статьи и не видел в ней проблем именно для себя.

В 1937-м начинаются массовые репрессии. Но Прокофьева это опять не касается, они с женой даже едут на гастроли по Европе и США в 1938-м, в самый разгар репрессий. Хотя Прокофьевы ощущают изменение обстановки – об этом говорят их действия. Они берут с собой дневниковые записи Сергея Сергеевича, которые он вёл с 1907 года по 1933. Эти дневники оставались в Париже, под присмотром друзей. Прокофьев понимал, что везти их с собой в Союз было крайне неосмотрительно. Во время своей (как потом окажется последней) зарубежной поездки 1938-го года они забрали из Парижа эти записи и обильную переписку и отвезли в США, положив в банковскую ячейку с правом получения этого архива только наследниками композитора.

После того, как Прокофьев прекратил вести и без того скупые на эмоции дневники в 1933-м, мы почти полностью лишены информации о его мыслях в ту жуткую эпоху 30-х и 40-х. Между тем, помимо статьи «Сумбур вместо музыки», касающейся Шостаковича, с которым они не были близки, в 1939-м арестовывают его друга Всеволода Мейерхольда. Но ещё ужаснее то, что после обыска в квартире режиссёра, его жену Зинаиду Райх жестоко убивают неизвестные, ворвавшиеся к ней. Сам Мейерхольд был в итоге расстрелян как враг народа.

В день премьеры его Пятой симфонии в январе 1945-го года Прокофьев снова поднялся за дирижерский пульт, чтобы самостоятельно продирижировать своим сочинением. И как раз в этот момент, как случалось и раньше, на его голову упал солнечный луч, обещая, казалось бы, новые успехи. Но, увы, буквально через несколько дней Прокофьев упадёт, сильно ударится головой и окажется в больнице. У него случился первый инсульт.

В этот раз всё было совсем серьезно – инсульт. Но Прокофьеву удалось довольно быстро поправиться. В июне 1945-го он уже принимается за сочинение новой, Шестой симфонии. Правда, врачи потребовали от него строгого соблюдения режима – работать несколько часов в день, не волноваться, исключить любое переутомление. Тут весьма кстати пришлась новость, что одна солистка Большого театра продаёт дачу на Николиной Горе, а это место Прокофьеву и Мире хорошо знакомо, они часто бывали на Николиной Горе у друзей. Прокофьев быстро принял решение о покупке, хоть и пришлось занимать деньги в Музфонде, цена дачи по тем временам была огромная – 300 тыс. рублей (сталинская премия составляла 100 тыс. рублей). После возвращения из эвакуации Прокофьев и Мира жили в гостиницах или в тесной коммуналке в Камергерском переулке, теперь же у них появился свой собственный дом.

10 февраля 1948 года умирает Сергей Эйзенштейн. Уже несколько лет он находился в опале. В 1946-м он вместе с Прокофьевым получил Сталинскую Премию за первую серию фильма «Иван Грозный». Но как только была смонтирована вторая серия «Грозного», у режиссёра случился инфаркт, и он попал в больницу. Спустя несколько месяцев в сентябре 1946-го вышло постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О кинофильме “Большая жизнь”», в котором досталось и Эйзенштейну:
«Режиссер С.Эйзенштейн во второй серии фильма "Иван Грозный" обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, — слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета.»
Вторая серия в итоге не была принята к кинопрокату, а первая с него снята. Третья часть уже частично была отснята и смонтирована, но впоследствии пленку смыли, и от неё остались лишь крошечные фрагменты. Эйзенштейн решил «залечь на дно», он засел за мемуары и книгу по теории кино. Ослабленного и морально поверженного Эйзенштейна добил второй инфаркт. В ночь с 10 на 11 февраля 1948-го года он скончался.

Позже многие упрекали Миру за такой надзор, особенно за ограничение общения с сыновьями. Правило было такое: встреча происходит только после телефонного звонка и одобрения Миры. Один сын за встречу, никаких приездов сыновей вдвоем. Короткие прогулки без обсуждения тяжёлых тем и толоько в  присутствии Миры. Это было по-своему жестоко по отношению к детям, но Миру тоже можно понять – как любящая жена она пыталась всеми силами уберечь мужа от малейшей возможности нового инсульта.

Если же говорить про отношения сыновей с отцом, то они никогда особой теплотой не отличались. Во-первых, Прокофьев был гением, он сам это понимал и осознанно посвятил всего себя музыке. Во-вторых, он был единственным ребёнком в богатой семье, всегда получал то, что хотел. Это воспитало в нём определённый эгоизм. Ну и, наконец, ранняя смерть отца, его отсутствие в жизни композитора в пору формирования характера. У Сергея Сергеевича не было перед глазами понятного примера отцовства. Всё это и привело к тому, что к детям Прокофьев особых чувств не питал. Когда родился старший Святослав, Прокофьев сильно раздражался от неприятных моментов отцовства, он привык работать в тишине, и любой шум его сбивал с нужного настроя и отвлекал от творчества. Был даже такой случай. Сразу после рождения Святослава, когда мама Сергея Сергеевича ещё была жива, она посоветовала Лине отдать ребенка в хорошее место на воспитание, чтобы упростить жизнь мужу. Лина на это пойти не могла. Она с трудом согласилась оставлять сына на попечение нянек. Бывало, что по несколько месяцев Святослав оставался без родителей либо с мамой Лины, либо с няньками. В последующие годы отцовская любовь в Прокофьеве так и не проснулась. Став взрослыми, его сыновья много говорили и писали об отце, разумеется, признавая его гениальность. Но это для всего мира Прокофьев – великий композитор, а для них он был прежде всего отцом, от которого они так и не получили того, что нужно каждому ребенку.

И всё же, несмотря на второй инсульт, жизнерадостный и волевой Прокофьев продолжил работать. Его раздражало ограничение по времени работы, и он не всегда его соблюдал, но Мира помогала ему, и, наверняка, её забота продлила ему жизнь.

В 1950 году умер консерваторский друг Сергея Сергеевича  Николай Мясковский. На похороны Прокофьев не пошёл, соблюдая рекомендации врачей.

В 1951-м он в очередной раз получил Сталинскую Премию.

В 1952-м году закончил Седьмую симфонию.

5 марта 1953 года Прокофьев занимался своими обычными делами: утром ездил на прогулку, днём провёл деловые встречи по поводу грядущих постановок, ближе к вечеру Мира читала ему вслух, а после он прилёг отдохнуть. В 8 вечера он вышел из своей комнаты с головокружением, ознобом и тошнотой. По звонку Миры приехали сыновья, сестра Николая Мясковского и лечащий врач. В 9 вечера Сергею Сергеевичу стало совсем плохо, и вскоре он умер. В той самой коммунальной квартире Мендельсонов в Камергерском переулке.

Бывшая жена Лина находилась в это время в лагере в республике Коми. Она узнала о смерти Сергея Сергеевича спустя несколько недель, к ней подбежала солагерница и сказала, что по радио сообщили о концерте в Аргентине памяти Прокофьева. Лина заплакала и ушла ото всех прочь.

Известно, что Сергей Прокофьев и Иосиф Сталин умерли в один день,  и вся Москва была перекрыта из-за похорон «вождя народов». Это, конечно, вызвало огромные трудности с похоронами композитора. Но не хочется вдаваться в эти не самые приятные детали. Хочется рассказать только о судьбе двух главных женщин в жизни композитора.

Лину Прокофьеву освободили в 1956-м за отсутствием состава преступления. До 1974 года она жила в Москве, занималась сохранением наследия Прокофьева. В 74-м выехала за границу к сыну Олегу, который в то время находился в Англии,  и в СССР больше не вернулась. От советского паспорта она не отказывалась, из своего невозвращения она скандала не делала. Умерла в 1989-м году в возрасте 91 года. Похоронена в Париже рядом с матерью Сергея Сергеевича.

Мира Прокофьева остаток жизни также посвятила работе с архивами Прокофьева. Прожила она недолго, умерла в 1968 году в возрасте 53-х лет. По завещанию Сергея Сергеевича её похоронили вместе с мужем на Новодевичьем кладбище.

Что же касается истории с аннулированием брака, то ни в 1948-м, когда брак с Линой был признан недействительным, а брак с Мирой был заключен, ни в 1953-м (год смерти Прокофьева) эта история не закончилась. Во-первых, аннулирование стало возможным благодаря Указу «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами» 1947-го года. Но в 54-м Указ был отменен. Вернувшись из лагерей, Лина в 1957 году через суд восстановила юридические права жены Прокофьева, первой и единственной. В свою очередь Мира в 58-м Верховным Судом СССР также была признана официальной женой Прокофьева. В мировой юридической практике это получило название «Казус Прокофьева». Официально за ним признано две вдовы, а значит и две жены. В итоге наследниками композитора стали два сына и обе женщины.

В свою очередь Мира в 58-м Верховным Судом СССР также была признана официальной женой Прокофьева. В мировой юридической практике это получило название «Казус Прокофьева». Официально за ним признано две вдовы, а значит и две жены. В итоге наследниками композитора стали два сына и обе женщины.

На следующий день, 11 февраля в газете «Правда» было опубликовано постановление Политбюро «Об опере "Великая дружба" В. Мурадели», в котором, казалось бы, катком проехались только по композитору Вано Мурадели, но на самом деле досталось всем гигантам советской музыки. Вот фрагмент постановления: «Особенно плохо обстоит дело в области симфонического и оперного творчества. Речь идет о композитоpax, придерживающихся формалистического, антинародного направления. Это направление нашло своё наиболее полное выражение в произведениях таких композиторов, как тт. Д. Шостакович, С. Прокофьев, А. Хачатурян, В. Шебалин, Н.Мясковский и др.».

Прокофьев же не собирался сдаваться, он продолжил работу. В тот момент он завершал оперу «Повесть о настоящем человеке» по повести Бориса Полевого и приступал к балету «Сказ о каменном цветке». Через год, в 1949-м, все ограничения на его произведения были сняты, секретные приказы отменены, но летом того же года у Прокофьева случился второй инсульт.

В этот раз ему не удалось восстановиться так же быстро, как в 1945-м. Теперь Прокофьеву приходилось соблюдать ещё более строгий режим – час-два работы в день, встречи с друзьями и даже сыновьями тоже разрешены в очень ограниченном режиме. Живут Сергей Сергеевич и Мира в уединении на даче на Николиной Горе. Молодая жена внимательно следит за соблюдением всех рекомендаций врачей. Прокофьев общается с внешним миром почти исключительно через неё.

14 февраля вышел секретный приказ, в котором содержался список сочинений Прокофьева, запрещённых к исполнению. Произведений, принесших ему Сталинские Премии, разумеется, там не было. Такие же списки были составлены по каждому из «провинившихся» композиторов.

20 февраля 1948 года арестовали Лину Прокофьеву, квартиру, в которой она жила с сыновьями, опечатали. Олег и Святослав сразу же уехали на дачу к отцу. Приговор был ужасен - Лине дали 20 лет лагерей.

К сожалению, Прокофьев страдал от гипертонии с самого юного возраста. В его дневниках часто можно встретить записи «голова болела», «разболелась голова», или просто «голова», «голова», «голова»… Бывало, что он терял сознание. Мигрени и обычные головные боли его часто терзали.

Мира внимательно следила за режимом и состоянием Сергея Сергеевича. Однако, её положение было по-прежнему незаконным, официально Прокофьев всё ещё женат на Лине, и она по-прежнему не давала ему развода. Лина как иностранка опасалась потерять статус супруги лауреата Сталинских Премий и тем самым потерять защиту от ареста.

После войны репрессии, конечно же, не достигали такого размаха, как в 1937-38 годах, но они продолжались, особенно в отношении иностранцев. Лина предпринимала попытки уехать к матери во Францию, но ей не давали права на выезд. В этот момент Прокофьев узнал, что по закону их брак может быть признан недействительным, т.к. он был заключен вне СССР. Таким образом, композитор мог без развода с Линой жениться на Мире. Проконсультировавшись с юристами, Прокофьев так и поступил, раз Лина отказывала ему в разводе. Эта ситуация приведёт к массе странных и даже трагических событий. В январе 1948-го года Мира Мендельсон официально становится Мирой Прокофьевой. Лина Прокофьева перестает быть его женой. И в итоге весь 1948-й станет годом богатым на очень печальные события.

Святослав писал:

: Олег

«Если у меня будут свои дети, надеюсь, они получат больше тепла».

«Чем больше вглядываешься, тем яснее, что он весь на фоне своей музыки, монолитно с ней, гигант с ней. И отделить его от неё можно только для того, чтобы их снова соединить».

Дневник Прокофьева, 19 июня [ст. ст.] 1911 года: